Леонтьев Константин Николаевич (1831 - 1891) - русский мыслитель и дипломат, один из крупнейших представителей русской религиозной философии и философии истории. В истории русской философии Леонтьев продолжил историософскую традицию, которую можно назвать традицией обоснования русской национальной самобытности, и которая началась в творчестве славянофилов. Будучи младшим современником другого представителя этой традиции – Н.Я. Данилевского, Леонтьев во многом развил и продолжил его взгляды. Как и Данилевский, Леонтьев придерживался культурно-исторического, или цивилизационного подхода к философии истории.
Основной единицей исторического процесса, согласно Леонтьеву, являются культуры и государства. По его мнению, их развитие в целом подчинено тем же законам, которые господствуют в природе. Один из этих важнейших законов состоит в том, что все существующее в природе вначале является простым, потом становится сложным, а потом – вторично упрощается. Таким образом, и в жизни государств и культур Леонтьев выделяет три основных этапа: 1) первичной простоты, 2) цветущей сложности и 3) вторичного смесительного упрощения. Все три периода истории любого государства, согласно ему, составляют не больше 1000 – 1200 лет. Однако, как отмечает Леонтьев, культуры, связанные с государством, как правило переживают их. Примерами этого являются эллинская религия и древнегреческая образованность, еще долго боровшиеся с христианством при византийских императорах, или многие византийские традиции, продолжавшие существовать при турецком господстве. Некоторым камнем преткновения в вопросе долговечности государств стали для Леонтьева примеры Древнего Египта и Китая, государственность которых просуществовала гораздо больше тысячи лет. Как он считает, 4000 лет существования Египта относятся не к отдельным государственным организмам, как Мемфис, Фивы или царство гиксосов, а к целой религиозной культуре, и поэтому аналогия с другими государствами здесь неуместна. Еще одной причиной, объясняющей долговечность Древнего Египта, Леонтьев называет то обстоятельство, что эта держава в древнем мире была одинока и очень долго не имела соперников. Так же, и Китай рассматривается Леонтьевым как отдельный (вместе с Японией и Юго-восточной Азией) культурный мир, к тому же стоявший вдали от соприкосновений с другими народами. Как он полагает, история Китая еще недостаточно изучена, а по итогам тщательного исследования и в ней можно было бы выявить смену нескольких государственных форм.
Распространяя на государства основные законы развития органического мира, Леонтьев, тем не менее, не доходит до прямого объявления их частью природы. Как он пишет, с одной стороны государство – это подобие дерева, рост которого повинуется некоему таинственному, неизвестному нам началу вложенной в него идеи, а с другой – оно есть машина, причем машина, сделанная людьми. Поскольку вторичное упрощение государств и культур, согласно Леонтьеву, есть причина их гибели, он считает полезной максимальную сложность общественного устройства. По своим социальным взглядам Леонтьев был убежденным антиэгалитаристом, т.е. противником лозунгов всеобщего равенства, братства, прогресса – противником тех идеалов, в направлении которых двинулась европейская цивилизация начиная с 18 века. Согласно ему, эгалитарно-либеральный процесс есть антитеза процессу развития, а прогресс, борющийся против любого деспотизма – сословий, монастырей, цехов, даже богатства – это процесс разложения и уничтожения всех особенностей, которые свойственны обществу и обеспечивают ему устойчивость. Исторические примеры свидетельствуют, что демократические республики всегда жили меньше аристократических, а более сословные монархии держались прочнее менее сословных и легко восстанавливались после любого разгрома. В случае наступления периода вторичного упрощения, для государства существует единственный выход сохранить жизнеспособность: этим выходом являются завоевания других оригинальных стран, позволяющие пополнить свое собственное разнообразие. Своеобразным было отношение Леонтьева к проблеме национального своеобразия различных народов. Отстаивая их право на самобытность, он подчеркивает, что таковая складывается не из самого факта существования того или иного народа, а из той духовности, мировоззрения, которыми он обладает. Народ – ничто без системы своих религиозных и государственных идей, а в племенных чувствах самих по себе много необдуманного, много суеверий и риторики. Народ нельзя любить за чистоту крови или за его язык, потому что все великие нации отличает смешанное, неоднородное происхождение, а язык дорог лишь как способ выражения родных человеку идей и чувств. Поэтому идея национального суверенитета самого по себе, распространившаяся в Европе в 19 веке, оценивается Леонтьевым как идея космополитическая, не имеющая в себе ничего позитивного, организующего и творческого. Это не более чем частный случай бесплодной идеи всеобщего равенства и всеобщего блага, расторжения всех преград, носящей разрушительный характер для государств и культур.
Одним из ключевых начал, повлиявших на историю как России, так и Европы, Леонтьев называет начало византизма, созревшее в Византийской империи. Однако на Россию и Европу оно повлияло по-разному, и привело к различным результатам. Как пишет Леонтьев, к тому моменту, как обломки византизма, рассеянные турецкими завоеваниями, проникли на Запад, там все свое, оригинальное, уже было в цвету, было развито и подготовлено. Поэтому, сближение с византийской культурой и через нее – с античным миром, немедленно привело Европу к той блистательной эпохе, которую принято именовать эпохой Возрождения. Возрождение и было эпохой цветущей сложности в истории современной Европы. Аналогичный период был в Древней Греции – во время и после первых персидских войн, в Риме – после пунических войн и при первых цезарях, в Византии – во времена Феодосиев, Юстиниана и весь период борьбы с ересями и варварами. В целом же, основными элементами, из которых сложилась европейская цивилизация, Леонтьев считает византийское христианство, германское рыцарство (феодализм), эллинскую эстетику и философию и римские муниципальные начала. 15 век, с которого началось цветение Европы, стал и веком первого усиления России. Однако Россия по многим причинам не вступила еще тогда в период цветущей сложности и многообразного гармоничного творчества. Соприкоснувшись в 15 веке с Россией, византизм столкнулся там с бесцветностью и простотой, с простым, прямым и свежим народом. Период цветущей сложности начался в России в эпоху Петра I или непосредственно перед ней. Однако этот же период стал временем насильственной европеизации, которая занесла в нашу страну те же либеральные ценности, которые направили Европу на путь разрушения. Если древние государства, по мысли Леонтьева, упрощались несознательно, естественным образом, то европейские государства упрощаются сознательно, рационально и систематически. Древний мир не знает примеров такого систематического, рационального смешения, такого научно предпринятого вторичного упрощения, которое осуществляют государства Европы начиная с 18 века. На эту же мельницу льет воду и еще одно детище европейской цивилизации – научно-технический прогресс. Как считает Леонтьев, машины, электричество, пар и тому подобные вещи ускоряют и усиливают процесс смешения. Он пишет о существовании «машин и вообще … всего этого физико-химического, умственного разврата, … страсти орудиями мира неорганического губить везде органическую жизнь, металлами, газами и основными силами природы разрушать растительное разнообразие, животный мир и самое общество человеческое, долженствующее быть организацией сложной и округленной наподобие организованных тел природы». Весь этот процесс превратился, по Леонтьеву, в шумный и страшный поток всемирного смешения.
Страной, способной остановить этот губительный процесс, Леонтьев считает Россию. Одна из его заслуг состоит в том, что он подверг пересмотру представление о России как части славянского мира, бытовавшее до него, разделявшееся славянофилами и его старшим единомышленником – Н.Я. Данилевским. По Леонтьеву, славизм можно понимать только как племенное этнографическое отвлечение, как идею общей крови и сходных языков. Он не представляет отвлечения исторического, т.е. такого, которое содержало бы общие религиозные, юридические, бытовые, художественные и иные признаки, позволяющие говорить о нем как единой культуре. Как полагает Леонтьев, отдельные исторические картины славянских государств просматриваются довольно четко, но общая их связь теряется в «баснословных временах гостомыслов, пястов, аспарухов, любушей и т.д.». Вообще же, до сих пор все славяне, включая русских, были чем-то средне-пропорциональным, отрицательным, второстепенным, во всем духовно уступающим другим народам. Тем не менее, Леонтьев верит в перспективу славянства. Но, по его мнению, для существования славян необходима мощь России, а для силы России нужен византизм, подкошенный западническими тенденциями. В целом, Россия для Леонтьева – не чисто славянская страна. Как он считает, ее азиатские владения обширны, многозначительны по своему местоположению и очень важны по своим идеям, так что при проведении своей политики Россия обязательно должна брать в расчет настроения и выгоды этих провинций. В самом характере русского народа есть много черт, которые гораздо больше напоминают турок, татар и других азиатов, чем южных и западных славян, которые больше похожи на средних европейских буржуа. Называя русских славяно-туранцами, Леонтьев пишет, что в России зарождается и будет развиваться многое такое, что до сих пор не было свойственно ни Европе, ни Азии. Исходя из всего этого, Леонтьев считает, что создание союза славянских государств не является главной целью России. Цель гораздо шире: это развитие своей собственной, оригинальной славяно-азиатской цивилизации, не имеющей ничего общего с европейской. Одно из главных условий для этого – это полностью отказаться от западнических идеалов, идеалов петербургского периода истории и возвратиться к своим самобытным началам, «отрясая романо-германский прах с наших азиатских подошв».
Творчество Леонтьева имело огромное значение для дальнейшего развития русской философской мысли. Он продолжил переоценку традиционных представлений о России как европейской стране, начатую его предшественниками – славянофилами и Данилевским. В этой переоценке он сделал едва ли не самый смелый шаг – заявил об азиатских корнях российской цивилизации, об их значении не только этнографическом, но и идейном, культурном. В этом пункте Леонтьев максимально близко подошел к прозрениям классиков евразийства, и должен считаться их главным идейным предшественником.